* Алмазный фонд русской литературы, готические стихотворения — только в интеллектуальном андеграунде, поверх барьеров заскорузлой антихудожественной подцензурной книгоиздательской системы
Яков Есепкин
Застолья с тенями в ночных садах
Пятый фрагмент
Хлад оцветников гостий бодрит,
Феи дивны, елико внемирны,
Се, Геката, веселость харит,
Се царицы о золоте смирны.
Ах, ночные сады золоты,
Вишен мраморных тусклы обводки,
Пудрой фижмы навили шуты,
Станет им черных лилий и водки.
Мы, богиня, трезвеем, пия
Неб исцвет, пара статуй мраморных,
И точатся лилей остия
Барвой сада меж хлебов каморных.
Семнадцатый фрагмент
Винограды златые в лекан
Темных чашах горят и каждятся,
Нет щедрей именитств Моргиан,
Пусть еминой оне усладятся.
Мы и сами о тенях фиад
К ним подсядем, ликуйте, юноны,
Веселитесь, где сумрачный Ад,
Нас Этели манят и Ционы.
А вбегут иродицы — юлить,
Чернью бить меловую окружность
И начнем из окладников лить
На атрамент хлебовий жемчужность.
Двадцатый фрагмент
Стольный мрамор лекифии жгут,
Яства чермные маков пьянее,
А и туне юдицы бегут
К хлебам, нощи оне всетемнее.
Цветность лета Мефитис поит
Серебристою влагой, мы Коре
Век угодны, лей в кельхи, пиит,
Яд хотя о вишневом декоре.
Будет флоксы Господе свое
Пестить, мраморник будет гранатов --
И увиждит во садах остье
Клумб и цитрий юдольных пенатов.
Яков Есепкин Готическая поэзия
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
Зарифмованный Пруст
Времена, времена. Российская гуманитарная элита страждет, как пустынная чахлая оазисность. Ядовитым смарагдом наливается анчар, где-то маньчжурские кустарники зацветают, кипарисы миндального Крыма будят ассоциативные грёзы: уж не Винцент ли вновь жаждет вечной весны? Сверкает жизнь всеми красками, надежды возвращает. Бывает, эпоха входит в противоречие с природной и цивилизационной цикличностью, тогда могут назреть революционные, а не эволюционные ожидания. Если бы человечеству были известны ещё восемь евангелических историй, что стало бы с христианской догматикой. Едва не гамлетовский вопрос. И нужно- то людям немного, хлеб духовный и чья-то голубая кровь, за них излитая пред сапфирным Дьяволом. Элита страждет, вороньё взлетает с полос жёлтого ржевника над бедной головой Ван Гога.
А ведь, ей-Богу, время радоваться и камни собирать. Не было ни гроша, да вдруг…Интернетовские порталы сегодня таят блистающую Звезду. Эта портальная Звезда - книжка, таких писалось множество, только вот не все равенствовали ауре вселенского Космоса. «Космополис архаики» в Инете являет собой некое чудо света, не восьмое ли? Писать об этой книге бессмысленно, её нужно читать, затем перечитывать, каждый здесь найдёт своё, от академика до простолюдина. Весьма правдоподобной выглядит сакраментальная теза: космополис пытаются замолчать новейшие фарисействующие квазиэлиты. Что печалитесь, Марк Анатольевич, выше голову держите. И вы, Юрский и Роман Григорьевич, порадуйтесь чуду, его на всех нас достанет.
Труд воистину велик - и по духу, и по размеру, поставить рядом нечего, а коль поставите - сравните. Честное сравнение только на пользу. Не было ещё в русской литературе такого, скорее, не будет далее. И традиций нет в исторической ретроспективе, и мировой художественный субстрат ничего подобного не содержит. Весь космополис пронизан ароматом нагорных цветущих лугов, весной такое благо особенно пьянит. Страницы полнятся аурной благоуханностью, определим её как арому серебристых гортензий в астральном пурпуре.
Мирра ФРИДМАН
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
* Алмазный фонд русской литературы, готические стихотворения — только в интеллектуальном андеграунде, поверх барьеров квазиславистской болотной амебообразной книгоиздательской системы
Яков Есепкин
Застолья с тенями гоев у Цинтии
Шестой фрагмент
Это ль дивный фарфоровый сад,
Благи ныне его ли тенета,
Мгла свивает рамена фиад,
Се урочество темного лета.
Именины елико шумят,
Во исцветных пастелях деревы,
Гоев неба Адели томят,
Емин чают всеюные девы.
Ах, серебритесь, вишни, зане
Римский август мы тщимся пеяти,
О хлебницах и чермном вине
Содрогаясь в мелованной злати.
Одиннадцатый фрагмент
Вновь Цитерии шелк золотой
Юных граций пленяет, нимфеи
Заражают блядей красотой,
Всяк юродивый метит в Орфеи.
Что сейчас тосковать о былом,
Пир елико и нас величают,
И рапсоды за шумным столом
Днесь Господнее лето встречают.
Минет лето иль век, допиют
Вина, Летии узрят иные,
Как в лафитники нам прелиют
Злать с беленой тайком юродные.
Семнадцатый фрагмент
Хлебов мраморных в барве лекан
Иль не держат столы, шум Босфора
Нимф пьянит, некий дивный канкан
Их чарует о слоте фарфора.
Именитства благие, менад
Течен шелк, что и златом цениться,
Блеск порфировых сих колоннад
Темным стольникам Ирода мнится.
И сугатные бляди халвы
Мнят серебро и Цинтии внемлют,
Где с химерами гневные львы
На алмазном венечии дремлют.
Яков Есепкин
Застолья с тенями гоев у Цинтии
Шестой фрагмент
Это ль дивный фарфоровый сад,
Благи ныне его ли тенета,
Мгла свивает рамена фиад,
Се урочество темного лета.
Именины елико шумят,
Во исцветных пастелях деревы,
Гоев неба Адели томят,
Емин чают всеюные девы.
Ах, серебритесь, вишни, зане
Римский август мы тщимся пеяти,
О хлебницах и чермном вине
Содрогаясь в мелованной злати.
Одиннадцатый фрагмент
Вновь Цитерии шелк золотой
Юных граций пленяет, нимфеи
Заражают блядей красотой,
Всяк юродивый метит в Орфеи.
Что сейчас тосковать о былом,
Пир елико и нас величают,
И рапсоды за шумным столом
Днесь Господнее лето встречают.
Минет лето иль век, допиют
Вина, Летии узрят иные,
Как в лафитники нам прелиют
Злать с беленой тайком юродные.
Семнадцатый фрагмент
Хлебов мраморных в барве лекан
Иль не держат столы, шум Босфора
Нимф пьянит, некий дивный канкан
Их чарует о слоте фарфора.
Именитства благие, менад
Течен шелк, что и златом цениться,
Блеск порфировых сих колоннад
Темным стольникам Ирода мнится.
И сугатные бляди халвы
Мнят серебро и Цинтии внемлют,
Где с химерами гневные львы
На алмазном венечии дремлют.
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
* Современная мультисегментная книгоиздательская система (отрасль) жалка в своей общехарактерной для всех ниш и секторов деградационной убогой маргинальности -- читайте великую русскую литературу в интеллектуальном андеграунде
Яков Есепкин
Застолья с тенями грешниц в ночных садах
Третий фрагмент
Алавастра ночного тускней
Вина Морты, сей цвет несмываем,
Ядна тьма, что и плакать о ней,
Ссеребрясь, благо мы пироваем.
Сколь царице еще запретит
Нам и пиры, воспомним хотя бы:
Денный блеск и Алекто златит
Хмель, в келихах — парчовые жабы.
Мел и злато сквозь темные рты
Небозвездных царевен лиются
И о мраморных яствах шуты
В агонии юродиво бьются.
Десятый фрагмент
Мел ночные сады излиют,
Червный мел, коим пьяны деревы,
О хлебницах сильфиды пеют,
Нас всечают успенные девы.
Тих Зефир иль немолчен Борей,
Мы одно пироваем с тенями,
Где киоты, где воск алтарей,
Ночь елико, юн дарствуют снами.
Озлатит яства Геба, звенеть
Будут кельхи, их дивы услышат --
И начнем в цитрах мела пьянеть,
Где лишь тени бессмертием дышат.
Семнадцатый фрагмент
Дамы в цвете и феи ночей
Виждят снов и застолий картины,
Блещут сколы хрустальных ключей,
Ниспадают с плеч дев палантины.
Тусклый питерский мрамор клянут
Львы со герм, им ли тьмой одеваться,
Изваяния Коры уснут
И начинут шуты бесноваться.
И горящие фавны пылать
Будут сводно о хлебах столешниц,
И фиады меловую злать
Прелиют на шелковие грешниц.
Яков Есепкин
Застолья с тенями грешниц в ночных садах
Третий фрагмент
Алавастра ночного тускней
Вина Морты, сей цвет несмываем,
Ядна тьма, что и плакать о ней,
Ссеребрясь, благо мы пироваем.
Сколь царице еще запретит
Нам и пиры, воспомним хотя бы:
Денный блеск и Алекто златит
Хмель, в келихах — парчовые жабы.
Мел и злато сквозь темные рты
Небозвездных царевен лиются
И о мраморных яствах шуты
В агонии юродиво бьются.
Десятый фрагмент
Мел ночные сады излиют,
Червный мел, коим пьяны деревы,
О хлебницах сильфиды пеют,
Нас всечают успенные девы.
Тих Зефир иль немолчен Борей,
Мы одно пироваем с тенями,
Где киоты, где воск алтарей,
Ночь елико, юн дарствуют снами.
Озлатит яства Геба, звенеть
Будут кельхи, их дивы услышат --
И начнем в цитрах мела пьянеть,
Где лишь тени бессмертием дышат.
Семнадцатый фрагмент
Дамы в цвете и феи ночей
Виждят снов и застолий картины,
Блещут сколы хрустальных ключей,
Ниспадают с плеч дев палантины.
Тусклый питерский мрамор клянут
Львы со герм, им ли тьмой одеваться,
Изваяния Коры уснут
И начинут шуты бесноваться.
И горящие фавны пылать
Будут сводно о хлебах столешниц,
И фиады меловую злать
Прелиют на шелковие грешниц.
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
Любовь фарфоровых кукол
Совершая свое эпохальное путешествие из Содома в Коринф (как писал один из интернетовских авторов), сочинитель «Космополиса архаики» никак не дублировал Радищева и Пушкина.. Его, Есепкина, скитания и хождения куда мрачнее и безысходнее, ни о камер-юнкерстве, ни о пажеском розовом инфантилизме речи нет и быть не может. Картины, взору читателей открывающиеся, действительно страшны и потрясают воображение. «Над пропастью во ржи» переписали и создатель одного романа судится с эпигоном. В истории мировой литературы мало случаев молчания великих мастеров после определенного возвышения над толпой. Как правило, так называемые авторы одной книги («Клошмерль», те же «Кипарисовый ларец», «Божественная комедия» и т. д.) всё-таки грешили, пописывали хоть в стол, а хоть и для вящей услады читательской аудитории и успокоительства собственного эго.
Есепкин явил иной пример, создал готическую сагу «Космополис архаики» - все, дале – тишина. Зато смысловое, образное, метафорическое наполнение Книги века, ее лексическая невообразимость, художественное воплощение идеи доведены до совершенства. Уже сейчас требник разбирается на цитаты, а есепкинские псалмы соперничают с каноном Библии. Кто этот художник-созерцатель, каким чудом уберегся он от тех сил, о которых, в частности, слагал поэтический эпос? И теперь, после триумфа в Москве и Питере, сам автор остается загадкой. Номинальных писателей в России десятки тысяч, есть среди них прекрасные таланты, достойные имена, но с «Космополисом» сопоставить нечего. Если фрагменты о Рае и Чистилище у Есепкина при всем литературном величии полисов (строгого разграничения, как у Данте Алигьери, в «Космополисе архаики» нет, в полисах «Мелос», «Пурпур» и «Потир» более сюжетов и описания Рая, Чистилища-Чистеца, так у автора, в «Крови», «Царствиях» доминируют Ад, Аид, Тартар, Тартария сиречь Россия, а уж «Псалмы» вобрали немыслимую по концентрации сублимированную энергию Смерти, Небытия) возможно читать в общем без фундаментальной лексико-логической подготовленности, его описание «Картен» Ада неподготовленному читателю лучше отложить в сторону, хотя бы на время. Похоже, Есепкину удалось художественно детализировать самою сущность зарождения и распространения мирового Зла. Вот ведь еще вопрос: отчего народы, миссионерствующие герои и рыцари не спасались, не уворачивались от мечей и кубков с ядом Гекат и Цирцей, становились жертвами безотносительно истинности такого пути и такой плахи в конце дороги для каждого индивидуально? Есепкин поясняет: упасение невозможно, ибо инферна повсюду и, когда вы возжелаете спастись, мысль (т. к. материальна) мгновенно будет прочитана палачествующей армадой, грянет превентивное возмездие. Как Блок не прикрывал себя «Розой и Крестом», прочими художествами, его настигли и казнили, да столь жестоко – во гробе был безобразен. Ему и многим, многим просто не хватило воздуха жизни, прочности бытийной.
Есепкин смог довести тяжелейший литературный слог до эфемерной воздушности, тем покорил высоты, коими грезили предшественники. Начиная от Боратынского, к нему стремились приблизиться самые выдающиеся составители текстов, а не сумели, последним упал Бродский. Русский глагол занемог антикой и погиб. Именно поэтому художнический подвиг Есепкина обретает всемирную значимость, впервые в отечественной литературе, словно в зеркале, отобразилась мировая художественность и себя узнала. За подобную идентификационную героику, разумеется, восследует платить. Автор «Космополиса архаики» заплатил: вместо тронного золота он узрел кровавые вретища и вынужден был ко скитаниям, и был забвен Отчизной. Сквозные надрывные сюжеты мировой литературы выстроились в Саге стройною чередою и, персонифицируясь в Слове, к читателю буквально вопиют, причем (генезис материального) женскими слезными голосами, Федра и Корнелия, Медея и прелестная Мод, чистая Райанон и Патриция – все они ведомы в олимпии Аонидой.
Александр ПЛИТЧЕНКО
Совершая свое эпохальное путешествие из Содома в Коринф (как писал один из интернетовских авторов), сочинитель «Космополиса архаики» никак не дублировал Радищева и Пушкина.. Его, Есепкина, скитания и хождения куда мрачнее и безысходнее, ни о камер-юнкерстве, ни о пажеском розовом инфантилизме речи нет и быть не может. Картины, взору читателей открывающиеся, действительно страшны и потрясают воображение. «Над пропастью во ржи» переписали и создатель одного романа судится с эпигоном. В истории мировой литературы мало случаев молчания великих мастеров после определенного возвышения над толпой. Как правило, так называемые авторы одной книги («Клошмерль», те же «Кипарисовый ларец», «Божественная комедия» и т. д.) всё-таки грешили, пописывали хоть в стол, а хоть и для вящей услады читательской аудитории и успокоительства собственного эго.
Есепкин явил иной пример, создал готическую сагу «Космополис архаики» - все, дале – тишина. Зато смысловое, образное, метафорическое наполнение Книги века, ее лексическая невообразимость, художественное воплощение идеи доведены до совершенства. Уже сейчас требник разбирается на цитаты, а есепкинские псалмы соперничают с каноном Библии. Кто этот художник-созерцатель, каким чудом уберегся он от тех сил, о которых, в частности, слагал поэтический эпос? И теперь, после триумфа в Москве и Питере, сам автор остается загадкой. Номинальных писателей в России десятки тысяч, есть среди них прекрасные таланты, достойные имена, но с «Космополисом» сопоставить нечего. Если фрагменты о Рае и Чистилище у Есепкина при всем литературном величии полисов (строгого разграничения, как у Данте Алигьери, в «Космополисе архаики» нет, в полисах «Мелос», «Пурпур» и «Потир» более сюжетов и описания Рая, Чистилища-Чистеца, так у автора, в «Крови», «Царствиях» доминируют Ад, Аид, Тартар, Тартария сиречь Россия, а уж «Псалмы» вобрали немыслимую по концентрации сублимированную энергию Смерти, Небытия) возможно читать в общем без фундаментальной лексико-логической подготовленности, его описание «Картен» Ада неподготовленному читателю лучше отложить в сторону, хотя бы на время. Похоже, Есепкину удалось художественно детализировать самою сущность зарождения и распространения мирового Зла. Вот ведь еще вопрос: отчего народы, миссионерствующие герои и рыцари не спасались, не уворачивались от мечей и кубков с ядом Гекат и Цирцей, становились жертвами безотносительно истинности такого пути и такой плахи в конце дороги для каждого индивидуально? Есепкин поясняет: упасение невозможно, ибо инферна повсюду и, когда вы возжелаете спастись, мысль (т. к. материальна) мгновенно будет прочитана палачествующей армадой, грянет превентивное возмездие. Как Блок не прикрывал себя «Розой и Крестом», прочими художествами, его настигли и казнили, да столь жестоко – во гробе был безобразен. Ему и многим, многим просто не хватило воздуха жизни, прочности бытийной.
Есепкин смог довести тяжелейший литературный слог до эфемерной воздушности, тем покорил высоты, коими грезили предшественники. Начиная от Боратынского, к нему стремились приблизиться самые выдающиеся составители текстов, а не сумели, последним упал Бродский. Русский глагол занемог антикой и погиб. Именно поэтому художнический подвиг Есепкина обретает всемирную значимость, впервые в отечественной литературе, словно в зеркале, отобразилась мировая художественность и себя узнала. За подобную идентификационную героику, разумеется, восследует платить. Автор «Космополиса архаики» заплатил: вместо тронного золота он узрел кровавые вретища и вынужден был ко скитаниям, и был забвен Отчизной. Сквозные надрывные сюжеты мировой литературы выстроились в Саге стройною чередою и, персонифицируясь в Слове, к читателю буквально вопиют, причем (генезис материального) женскими слезными голосами, Федра и Корнелия, Медея и прелестная Мод, чистая Райанон и Патриция – все они ведомы в олимпии Аонидой.
Александр ПЛИТЧЕНКО
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
* Каноничнее Пушкина, сокровеннее Бродского. Последний великий гений отечественной изящной словесности, писатель номер один в современной России
Яков Есепкин
Застолья с тенями губителей в ночных садах
Второй фрагмент
Иль еще дев успенных лишать
Снов и пиров алкеям, Ювенты
Блага тушь, время их оглашать
И золотою весть диаменты.
Аще мороком халы чинят
Иродицы и темен Вифлеем,
Пусть фурины о лете звенят,
А и мы ни о чем не жалеем.
Девы, девы, земля Сеннаар
Всех оплачет, вам туне пеяти
Хоть бы в снах, где исцветен муар
О ночном алавастре и злати.
Восьмой фрагмент
Из Эолии нимфы цветов
Яд в фарфоровых шлют бутоньерках,
Платьев млечный атрамент готов,
Юн смущают князья на примерках.
Шелк меняет парчу, их союз
Легок, феи бледнеют и рдятся,
Увиенные цветию блуз
Во зерцала менины глядятся.
Ах, теките, пиры, мы стоим
Подле мраморных див изваяний
И атрамент всезвездный таим,
Соглядая Летиций и Раний.
Четырнадцатый фрагмент
Шелк фарфоровых див невесом,
Сад ночной о узорности башен,
Это пиры Никеи, се Мом
Зло кривится меж пепельных брашен.
Иль юродицы, вишни сребря,
И его заманили хлебами,
Царь успел и во славу царя
Гои бьются в амфорники лбами.
К феям ночи демоны летят,
Шумны столы пустых камелотов
И губители яства златят,
Соявляясь из черных киотов.
Яков Есепкин
Застолья с тенями губителей в ночных садах
Второй фрагмент
Иль еще дев успенных лишать
Снов и пиров алкеям, Ювенты
Блага тушь, время их оглашать
И золотою весть диаменты.
Аще мороком халы чинят
Иродицы и темен Вифлеем,
Пусть фурины о лете звенят,
А и мы ни о чем не жалеем.
Девы, девы, земля Сеннаар
Всех оплачет, вам туне пеяти
Хоть бы в снах, где исцветен муар
О ночном алавастре и злати.
Восьмой фрагмент
Из Эолии нимфы цветов
Яд в фарфоровых шлют бутоньерках,
Платьев млечный атрамент готов,
Юн смущают князья на примерках.
Шелк меняет парчу, их союз
Легок, феи бледнеют и рдятся,
Увиенные цветию блуз
Во зерцала менины глядятся.
Ах, теките, пиры, мы стоим
Подле мраморных див изваяний
И атрамент всезвездный таим,
Соглядая Летиций и Раний.
Четырнадцатый фрагмент
Шелк фарфоровых див невесом,
Сад ночной о узорности башен,
Это пиры Никеи, се Мом
Зло кривится меж пепельных брашен.
Иль юродицы, вишни сребря,
И его заманили хлебами,
Царь успел и во славу царя
Гои бьются в амфорники лбами.
К феям ночи демоны летят,
Шумны столы пустых камелотов
И губители яства златят,
Соявляясь из черных киотов.
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
За Никеей — Эдем
Время не щадит никого. Кумиры поколений становятся рудиментарными экспонатами в неком варварском музее или в музеуме у мадам Тюссо. Царей казнят вместе с братьями, знаменитые родовые династии угасают, а иллюзия сменяет иллюзию. И всё-таки жизнь стоит мессы - в Париже, Стокгольме, Христиании. Насмешку истории над каждым новым потерянным поколением и его равнодушное забвение должно воспринимать как данность. Хуже иное. Человеческое общество само мастеровито создаёт порою непреодолимые препятствия на исторических перекрёстках для доминирования лучшего над хорошим, добра над злом. Ход истории делается мало предсказуемым, «зевота вечности» поглощает целые сопластования невостребованных интеллектуальных ресурсов. Не так давно Катаев изобрёл мовизм и написал в этом стиле лучшие свои две книжки.
Автор «Космополиса архаики» открыл не просто новое письмо, но и новое жанровое направление в мировой литературе. Ранее теоретиками детально изучались готический роман, драма, готическая поэтика вошла в современный литературный контекст в качестве сенсационной новации. Однако дело не в открытии жанра, феноменальность книги заключена первоочередным образом в достижении автором художественного эффекта, который сродни разве природному явлению: жизни, её угасанию и блеску, смерти. Можно смело говорить о действительно невыносимой тяжести архаики, заключённой в строжайшие латы канонического стиля. Совпадение, совпадение фатальное равновеликости содержания и формы вводит читателя в катарсическую прострацию, симбиоз библейской по тяжести литургики слова и формалистической каноничности дает невероятно потрясающий эффект вербализации смерти. Мы боимся небытия, а автор книги выводит нас из состояния ледяного ужаса. Надежды не оставляй - как бы говорит он. Показательно, кстати, нарочитое молчание его в ситуациях, когда метафорический ряд, казалось, возможно расширять до бесконечных величин. Но молчание такое более закономерно, чем развитие мысли и образов. Знающий молчит. Думаю, этот стилистический минимализм обусловлен временным фактором. По слухам «Космополис архаики» писался два-три десятилетия, значит, в достатке времени было для того, чтобы изъять и устранить руду, обломки гипса и мрамора. Нам преподнесен итоговый результат. Он потрясает. Правда, неясны причины, вынудившие художника столь долго молчать на публике. Ведь совершить подвиг безмолвствования , имея на руках дышащую бессмертием рукопись, под силу только атланту из прошлого. Минувшее отягощает цивилизационную память человечества, людям даётся искусство забвения. Разумеется, забывать ради спасения души благоположено, вопрос - что забывать, о чём не помнить. Совсем неслучайно «Космополис архаики» пронизан историческими реминисцентными вкраплениями, библейской зиждительной символикой, мотивами вечности, отправляющей в Смерть пророков и спасителей. Автор знает всё, а его удивительное контекстное молчание красноречивее пылающего Слова: и оно в тяжёлом обрамлении эстетически совершенного, безукоризненного слога.
Мефодий ГЕНИС
Время не щадит никого. Кумиры поколений становятся рудиментарными экспонатами в неком варварском музее или в музеуме у мадам Тюссо. Царей казнят вместе с братьями, знаменитые родовые династии угасают, а иллюзия сменяет иллюзию. И всё-таки жизнь стоит мессы - в Париже, Стокгольме, Христиании. Насмешку истории над каждым новым потерянным поколением и его равнодушное забвение должно воспринимать как данность. Хуже иное. Человеческое общество само мастеровито создаёт порою непреодолимые препятствия на исторических перекрёстках для доминирования лучшего над хорошим, добра над злом. Ход истории делается мало предсказуемым, «зевота вечности» поглощает целые сопластования невостребованных интеллектуальных ресурсов. Не так давно Катаев изобрёл мовизм и написал в этом стиле лучшие свои две книжки.
Автор «Космополиса архаики» открыл не просто новое письмо, но и новое жанровое направление в мировой литературе. Ранее теоретиками детально изучались готический роман, драма, готическая поэтика вошла в современный литературный контекст в качестве сенсационной новации. Однако дело не в открытии жанра, феноменальность книги заключена первоочередным образом в достижении автором художественного эффекта, который сродни разве природному явлению: жизни, её угасанию и блеску, смерти. Можно смело говорить о действительно невыносимой тяжести архаики, заключённой в строжайшие латы канонического стиля. Совпадение, совпадение фатальное равновеликости содержания и формы вводит читателя в катарсическую прострацию, симбиоз библейской по тяжести литургики слова и формалистической каноничности дает невероятно потрясающий эффект вербализации смерти. Мы боимся небытия, а автор книги выводит нас из состояния ледяного ужаса. Надежды не оставляй - как бы говорит он. Показательно, кстати, нарочитое молчание его в ситуациях, когда метафорический ряд, казалось, возможно расширять до бесконечных величин. Но молчание такое более закономерно, чем развитие мысли и образов. Знающий молчит. Думаю, этот стилистический минимализм обусловлен временным фактором. По слухам «Космополис архаики» писался два-три десятилетия, значит, в достатке времени было для того, чтобы изъять и устранить руду, обломки гипса и мрамора. Нам преподнесен итоговый результат. Он потрясает. Правда, неясны причины, вынудившие художника столь долго молчать на публике. Ведь совершить подвиг безмолвствования , имея на руках дышащую бессмертием рукопись, под силу только атланту из прошлого. Минувшее отягощает цивилизационную память человечества, людям даётся искусство забвения. Разумеется, забывать ради спасения души благоположено, вопрос - что забывать, о чём не помнить. Совсем неслучайно «Космополис архаики» пронизан историческими реминисцентными вкраплениями, библейской зиждительной символикой, мотивами вечности, отправляющей в Смерть пророков и спасителей. Автор знает всё, а его удивительное контекстное молчание красноречивее пылающего Слова: и оно в тяжёлом обрамлении эстетически совершенного, безукоризненного слога.
Мефодий ГЕНИС
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
Презентационный текст для Международных книжных выставок-ярмарок в Белграде и Стамбуле. 2024-й год
Яков ЕСЕПКИН -- ведущий современный российский писатель. Между тем его имя лишь недавно попало в заголовки литературных новостей. Книги ретроавангардиста, возвысившегося на ментальном подиуме Серебряного века, стали главным открытием русской и русскоязычной литературы нашего времени. Творческая судьба Есепкина трагична. "Ночному певцу" не было и двадцати, когда в Антикварном Самиздате один за другим вышли сборники "Готика в подземке", "Классика" и "Мраморные сады". Юного гения восторженно приветствовала советская провластная писательская элита и богемная фронда, в том числе полумифический Арс. Тарковский. Есепкина считали надеждой отечественной изящной словесности. Но официальным писателем он так и не стал. Несмотря на усилия профильных секретарей СП СССР, ни одно его произведение в Советском Союзе не было издано. Реформатор языка и поэтики ввел в русскую и мировую литературу жанровое определение г о т и ч е с к а я п о э з и я и оказался вне Системы. Последовали годы забвения и молчания, однако Есепкин по-прежнему оставался кумиром андеграунда. Постмодернисты длительное время пытались, хотя и безуспешно, сделать закрытое имя знаменем своего движения. Писатель нон-конформист создал отличное от ранее известных направление в литературе. Более полутора десятков лет он работал над эпико-лирической сагой "Космополис архаики". В 2002-м году ее минималистическая версия все-таки была издана в Санкт-Петербурге. Через год Есепкина приняли в Российский союз писателей. Полный текст "Космополиса архаики" распространялся в андеграундной среде и Интернете, передавался из рук в руки. Грандиозное сочинение обрело негласный статус последней великой русскоязычной книги, ставшей настольной для интеллектуалов новых поколений. О "Космополисе архаики" написаны сотни статей. Первая очевидная параллель -- с "Божественной комедией" Алигъери. Структура произведения Есепкина сложна, многопланова, полифонична, текст разделен на автономные полисы, строго организова
Яков ЕСЕПКИН -- ведущий современный российский писатель. Между тем его имя лишь недавно попало в заголовки литературных новостей. Книги ретроавангардиста, возвысившегося на ментальном подиуме Серебряного века, стали главным открытием русской и русскоязычной литературы нашего времени. Творческая судьба Есепкина трагична. "Ночному певцу" не было и двадцати, когда в Антикварном Самиздате один за другим вышли сборники "Готика в подземке", "Классика" и "Мраморные сады". Юного гения восторженно приветствовала советская провластная писательская элита и богемная фронда, в том числе полумифический Арс. Тарковский. Есепкина считали надеждой отечественной изящной словесности. Но официальным писателем он так и не стал. Несмотря на усилия профильных секретарей СП СССР, ни одно его произведение в Советском Союзе не было издано. Реформатор языка и поэтики ввел в русскую и мировую литературу жанровое определение г о т и ч е с к а я п о э з и я и оказался вне Системы. Последовали годы забвения и молчания, однако Есепкин по-прежнему оставался кумиром андеграунда. Постмодернисты длительное время пытались, хотя и безуспешно, сделать закрытое имя знаменем своего движения. Писатель нон-конформист создал отличное от ранее известных направление в литературе. Более полутора десятков лет он работал над эпико-лирической сагой "Космополис архаики". В 2002-м году ее минималистическая версия все-таки была издана в Санкт-Петербурге. Через год Есепкина приняли в Российский союз писателей. Полный текст "Космополиса архаики" распространялся в андеграундной среде и Интернете, передавался из рук в руки. Грандиозное сочинение обрело негласный статус последней великой русскоязычной книги, ставшей настольной для интеллектуалов новых поколений. О "Космополисе архаики" написаны сотни статей. Первая очевидная параллель -- с "Божественной комедией" Алигъери. Структура произведения Есепкина сложна, многопланова, полифонична, текст разделен на автономные полисы, строго организова