* Алмазный фонд русской литературы, готические стихотворения — только в интеллектуальном андеграунде, поверх барьеров заскорузлой антихудожественной подцензурной книгоиздательской системы
Яков Есепкин
Застолья с каменами в ночных садах
Одиннадцатый фрагмент
Тусклый мрамор Никеи влечет
Дев успенных, златясь, диаменты
С мглой рифмует во сне Звездочет,
Ныне блага порфирность Ювенты.
Чем нимфеток белых и дарить,
Удивить ли их златом и снами,
Иль еще в сад ночной затворить
Им врата — благоденствуйте с нами.
Ан лавастровым кельхам соцвесть
Не урочно и вишни отравны,
И биются о злате как есть
Над еминой цесарки и фавны.
Пятнадцатый фрагмент
Дамам треф и любезны камен
Одержимые пленники, гаты
Их чаруют, мел с пышных рамен
Див точится в хоромах Гекаты.
Небошумные пиры темней
Век от века, за мертвыми львами
Нощно мчатся ваянья теней
Бассарид со златыми главами.
И альковницы ночи бегут,
И к владетелям замков мы едем,
И на гермах порфировых жгут
Шелк и остия мраморных ведем.
Девятнадцатый фрагмент
Пир елико, всечествуем пир,
Шелк царевен еще не тлетворен,
Златью вит нощный славский ампир,
Летий уснами воск заговорен.
Ах, ночные сады ль, царе, ждут
Яств фарфоровых, пепельных тортов,
Нас юродицы сонно блюдут
О порфирности млечных эскортов.
Иль очнемся: келихи пусты,
Вишни с басмой, о злате нимфетки
И сквозь ангелей темные рты
Мел исцветный течет на серветки.
* Из книги «Морок Эолии»
Яков Есепкин Готическая поэзия
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
В красках Гамсуна
Смотрящий из Ада видит ли Рай? Эдем видит, но не сохраняет своих бледных отроков. Тема добра и зла обрела в русской литературе вариационную полифоничность, как и в искусстве в целом. На общую мультисегментную картину пали отблески иерусалимских сновидений, библейский метафорический трафарет обусловил тематику и типажность образов. Историки искусств явно не ожидали здесь каких-то новаций. Оказалось, напрасно. «Космополис архаики» при всей его целостной значимости можно рассматривать и в качестве нового магистраторского пособия в изучении оттеночности коллизий, связанных с развитием самого предмета спора. А копия критиков ломались во множестве. Основой всегда служила западническая культурная традиция, русская философская мысль не детерминировала проблематичные узлы проблемы столь определенно, как Запад. Ницше, Шопенгауэр, Хайдеггер, Адлер, Фромм дали примеры подлинной диверсификации многозначного философского форума.
По сути Есепкин совершил революционный (в рамках литературного искусства) прорыв, его космополис с филигранной четкостью и точностью определил позиции сторон, кто же – по ту сторону Добра и Зла, кто адаптирован к земной бытийности и в состоянии трансформироваться при надобности, необходимости. В «Космополисе архаики» создается торжественный и скорбный тезаурис русской речи, архаическая минорная лексика является прелюдией, читатель входит в некую небесную обитель, странный художественный Город, где утопленные ангелы медленно плывут по черным каналам (зачем и словарь скорбящим). Уж не аллюзия ли это Петербурга с Мойкой и Фонтанкой, града, нам давшего цвет отечественной мистики? Весьма возможно. Именно лексическая аутентичность завлекает странников, решившихся на путешествие по загробному миру. Естественно, решиться немыслимо тяжело, меж тем, страхи и опасения напрасны, автор книги сам в обличье Вергилия ведет вошедших и надежды их только умножает. К чему печаль, ее умножение, когда эстетические красоты покоряют даже непосвященных, а литургика священной вечной весны создает катарсический эффект. Ад, Аид лишь в артовском зерцале, успокаивает ведущий, следуйте смело за мной. Христос сказал: вот идет хозяин этого мира, но он надо мной не властен (вольное толкование). Зато властен надо всеми и всем в жизни земной. Уж не падшие ли ангелы утопленны в Обводном? Демонический Нарбут с выбритою головой, падший ангел Серебряного века, чуть отхлебнул из кубка античности, который держали Эдип и Электра. Пили из него, точнее, пытались алкать многие, Гете и Шекспир, Кафка и Фрищ. Есепкину, видимо, тот же сосуд подносили, без оглядки на внешнюю формальную русскость.
Автор «Космополиса архаики» утяжелил и западную традицию, он впервые в русском художественном времени развил, определил, детерминировал Тему и поставил точку в истории векового экзистенциального подвижничества литературных поколений. Именно для такого рода граненого вербального приговора понадобилась архаика в лексическом царственном декоре готической саги. Зло есть все и оно во всем. Фауст тщетно страдал, как и юный Вертер, их равно бы нашли. Колпачники, адники так и снуют в архаических полисах, их бледнозеленые хламиды и желтые колпаки видны за мили и вёрсты, им подвластны все Мраморные и Мёртвые моря, все Тосканы и Медины. Азазели избирают жертву по голубой крови и царственной стати, иные пойдут следом. И любят они прелестное время мирового цветения, замковую идилличность. Бессилие пред всемирным Злом характеризует и объединяет хор и героя, толпу и поводыря, но знающий по крайней мере имеет выбор: умереть или погибнуть, чтобы в Эдеме ангелы о нем хотя поплакали. Истинно, кто воспомнит о вечной душе – невежда из легионов пирующих, себя выдавший невежда.
Игорь СЛАВИНСКИЙ
Смотрящий из Ада видит ли Рай? Эдем видит, но не сохраняет своих бледных отроков. Тема добра и зла обрела в русской литературе вариационную полифоничность, как и в искусстве в целом. На общую мультисегментную картину пали отблески иерусалимских сновидений, библейский метафорический трафарет обусловил тематику и типажность образов. Историки искусств явно не ожидали здесь каких-то новаций. Оказалось, напрасно. «Космополис архаики» при всей его целостной значимости можно рассматривать и в качестве нового магистраторского пособия в изучении оттеночности коллизий, связанных с развитием самого предмета спора. А копия критиков ломались во множестве. Основой всегда служила западническая культурная традиция, русская философская мысль не детерминировала проблематичные узлы проблемы столь определенно, как Запад. Ницше, Шопенгауэр, Хайдеггер, Адлер, Фромм дали примеры подлинной диверсификации многозначного философского форума.
По сути Есепкин совершил революционный (в рамках литературного искусства) прорыв, его космополис с филигранной четкостью и точностью определил позиции сторон, кто же – по ту сторону Добра и Зла, кто адаптирован к земной бытийности и в состоянии трансформироваться при надобности, необходимости. В «Космополисе архаики» создается торжественный и скорбный тезаурис русской речи, архаическая минорная лексика является прелюдией, читатель входит в некую небесную обитель, странный художественный Город, где утопленные ангелы медленно плывут по черным каналам (зачем и словарь скорбящим). Уж не аллюзия ли это Петербурга с Мойкой и Фонтанкой, града, нам давшего цвет отечественной мистики? Весьма возможно. Именно лексическая аутентичность завлекает странников, решившихся на путешествие по загробному миру. Естественно, решиться немыслимо тяжело, меж тем, страхи и опасения напрасны, автор книги сам в обличье Вергилия ведет вошедших и надежды их только умножает. К чему печаль, ее умножение, когда эстетические красоты покоряют даже непосвященных, а литургика священной вечной весны создает катарсический эффект. Ад, Аид лишь в артовском зерцале, успокаивает ведущий, следуйте смело за мной. Христос сказал: вот идет хозяин этого мира, но он надо мной не властен (вольное толкование). Зато властен надо всеми и всем в жизни земной. Уж не падшие ли ангелы утопленны в Обводном? Демонический Нарбут с выбритою головой, падший ангел Серебряного века, чуть отхлебнул из кубка античности, который держали Эдип и Электра. Пили из него, точнее, пытались алкать многие, Гете и Шекспир, Кафка и Фрищ. Есепкину, видимо, тот же сосуд подносили, без оглядки на внешнюю формальную русскость.
Автор «Космополиса архаики» утяжелил и западную традицию, он впервые в русском художественном времени развил, определил, детерминировал Тему и поставил точку в истории векового экзистенциального подвижничества литературных поколений. Именно для такого рода граненого вербального приговора понадобилась архаика в лексическом царственном декоре готической саги. Зло есть все и оно во всем. Фауст тщетно страдал, как и юный Вертер, их равно бы нашли. Колпачники, адники так и снуют в архаических полисах, их бледнозеленые хламиды и желтые колпаки видны за мили и вёрсты, им подвластны все Мраморные и Мёртвые моря, все Тосканы и Медины. Азазели избирают жертву по голубой крови и царственной стати, иные пойдут следом. И любят они прелестное время мирового цветения, замковую идилличность. Бессилие пред всемирным Злом характеризует и объединяет хор и героя, толпу и поводыря, но знающий по крайней мере имеет выбор: умереть или погибнуть, чтобы в Эдеме ангелы о нем хотя поплакали. Истинно, кто воспомнит о вечной душе – невежда из легионов пирующих, себя выдавший невежда.
Игорь СЛАВИНСКИЙ
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
* Алмазный фонд русской литературы, готические стихотворения — только в интеллектуальном андеграунде, поверх барьеров квазиславистской болотной амебообразной книгоиздательской системы
Яков Есепкин
Застолья с Литами и герцогинями
Двенадцатый фрагмент
Из Богемии в темный Мадрид
Нас влекут рисовальщицы Коры,
Цвет граната объял бассарид,
Мнят их гостьи алмазные хоры.
Герцогини седые ужель
Затевают неладное, кельмы
Наготове, летит Азазель
Мимо юн, все и мечены шельмы.
И химеры по злату бегут,
Яко ночь и ритоны прелиты,
И царевен шелковие жгут
Сукровичными вишнями Литы.
Девятнадцатый фрагмент
Хлад ростральных колонниц бодрит
Львов, фиады о злате плюмажей
На главах черных эьфов харит
Сны зерцают и лет экипажей.
То ли к званым пирам князи мглы
И кровители неб поспешают,
И ломятся одесно столы,
И царевны гостей оглашают.
Сам честной Аваддон меж хлебниц
Вьется нощно и Майгелю с Низой
Шлет вино, и блюдет меловниц,
Опочивших под темною ризой.
Двадцать второй фрагмент
Иль во злате ротонд цвет икон
Феи грез отемняют шелками,
Вечность книжники ставят на кон,
Амадея смешит Мураками.
Где и падчериц хлебы, оне ль
Ядом чинят изюм тарталеток,
Девы томно вдыхают шанель,
В буклях чучела бледных старлеток.
И давятся портальные львы
Чернью вишен, и мраморны Эты,
И о гребневых цитрах Невы
Презлатятся юнон силуэты.
* Из книги «Морок Эолии»
Яков Есепкин
Застолья с Литами и герцогинями
Двенадцатый фрагмент
Из Богемии в темный Мадрид
Нас влекут рисовальщицы Коры,
Цвет граната объял бассарид,
Мнят их гостьи алмазные хоры.
Герцогини седые ужель
Затевают неладное, кельмы
Наготове, летит Азазель
Мимо юн, все и мечены шельмы.
И химеры по злату бегут,
Яко ночь и ритоны прелиты,
И царевен шелковие жгут
Сукровичными вишнями Литы.
Девятнадцатый фрагмент
Хлад ростральных колонниц бодрит
Львов, фиады о злате плюмажей
На главах черных эьфов харит
Сны зерцают и лет экипажей.
То ли к званым пирам князи мглы
И кровители неб поспешают,
И ломятся одесно столы,
И царевны гостей оглашают.
Сам честной Аваддон меж хлебниц
Вьется нощно и Майгелю с Низой
Шлет вино, и блюдет меловниц,
Опочивших под темною ризой.
Двадцать второй фрагмент
Иль во злате ротонд цвет икон
Феи грез отемняют шелками,
Вечность книжники ставят на кон,
Амадея смешит Мураками.
Где и падчериц хлебы, оне ль
Ядом чинят изюм тарталеток,
Девы томно вдыхают шанель,
В буклях чучела бледных старлеток.
И давятся портальные львы
Чернью вишен, и мраморны Эты,
И о гребневых цитрах Невы
Презлатятся юнон силуэты.
* Из книги «Морок Эолии»
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
Темные мессы
По всей вероятности, мы стали современниками чудесного явления, великого Божественного, обретаемого во Слове. Опубликованный в Интернете «Космополис архаики» за считанные дни завладел умами просвещённой элиты. Сегодня можно говорить о мистической звезде этой невероятной книги. Существует ли она лишь в виртуальном космосе Инета? Своею готическою мощью «Космополис» рушит песочные замки современной словесности. Пока в недоумении молчит писательский официоз, книга никому неизвестного автора делается народным апокрифом. Техническое совершенство эпопеи потусторонней жизни не просто восхищает- слепит. Разве тени Мэтьюрина, Гоголя, иных великих мистиков могли бы с весёлостью поучаствовать в пире готического минимализма, в замковом либо соборном торжествовании. Примечательно, «Космополис архаики» явился пред очами изумлённой аудитории в светлое время пасхалий. Рискнём предположить, сей вселенского масштаба «лирический эпос» в горящей своей сердцевине содержит глобалистику мирового предательства. Тема измены и отрицания возмездия, убийства и пиршества на костях жертв, мгновенного возвышения палачей и девятикругового адского их вращения в вечности читается как добиблейская антика. К нам пришёл Демиург и что мы скажем Ему?
Анатолий БАХТИН
По всей вероятности, мы стали современниками чудесного явления, великого Божественного, обретаемого во Слове. Опубликованный в Интернете «Космополис архаики» за считанные дни завладел умами просвещённой элиты. Сегодня можно говорить о мистической звезде этой невероятной книги. Существует ли она лишь в виртуальном космосе Инета? Своею готическою мощью «Космополис» рушит песочные замки современной словесности. Пока в недоумении молчит писательский официоз, книга никому неизвестного автора делается народным апокрифом. Техническое совершенство эпопеи потусторонней жизни не просто восхищает- слепит. Разве тени Мэтьюрина, Гоголя, иных великих мистиков могли бы с весёлостью поучаствовать в пире готического минимализма, в замковом либо соборном торжествовании. Примечательно, «Космополис архаики» явился пред очами изумлённой аудитории в светлое время пасхалий. Рискнём предположить, сей вселенского масштаба «лирический эпос» в горящей своей сердцевине содержит глобалистику мирового предательства. Тема измены и отрицания возмездия, убийства и пиршества на костях жертв, мгновенного возвышения палачей и девятикругового адского их вращения в вечности читается как добиблейская антика. К нам пришёл Демиург и что мы скажем Ему?
Анатолий БАХТИН
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
* Современная мультисегментная книгоиздательская система (отрасль) жалка в своей общехарактерной для всех ниш и секторов деградационной убогой маргинальности -- читайте великую русскую литературу в интеллектуальном андеграунде
Яков Есепкин
Застолья с лицедеями
Пятый фрагмент
Суе бледным княжнам тосковать
О червленом путраменте шелка,
Циннобера к амфорницам звать,
Мед цедить у пчелиного волка.
Нанесут бассариды вина,
Яств златых, сотворят им кумира,
На пиру смерть алкеев красна,
Буде в гребневой тьме крыша мира.
Юны спят ан хваленье арме,
Чуден яхонтов блеск и опалов,
Где во мраморной тлеет хурме
Ядный мел золоченых пасхалов.
Одиннадцатый фрагмент
Лицедеи серебро клянут,
Навиясь, тетрадрахмы считают,
Мглою нимф голодающих Кнут
Упоил, денно пудры их тают.
Ждет Мефисто ли сумрачный Ад,
Бал и шумен елико, и весел,
Пышны лядвия царских фиад,
Жжет шелка пламень розовых чресел.
И о мраморных локонах фей
Гребни тлятся, и мгла не преходит,
И уста бледных пассий Орфей
Тусклой червной помадой оводит.
Шестнадцатый фрагмент
В книжном тереме Райанон к Мод
С ядом шлет гувернантку, для Фриды
Им надушен платок, чтицы од
Чуть картавят, легки бассариды.
И, вальсируя, стольники дев
Благородных вином соблазняют,
На офортах белых Женевьев
Рисовальщицы снов отемняют.
Ах, еще их шелка золоты
И Патриций одесна мраморность,
И чрез Эт юных тусклые рты
Мел течет во лекифов исчерность.
Яков Есепкин
Застолья с лицедеями
Пятый фрагмент
Суе бледным княжнам тосковать
О червленом путраменте шелка,
Циннобера к амфорницам звать,
Мед цедить у пчелиного волка.
Нанесут бассариды вина,
Яств златых, сотворят им кумира,
На пиру смерть алкеев красна,
Буде в гребневой тьме крыша мира.
Юны спят ан хваленье арме,
Чуден яхонтов блеск и опалов,
Где во мраморной тлеет хурме
Ядный мел золоченых пасхалов.
Одиннадцатый фрагмент
Лицедеи серебро клянут,
Навиясь, тетрадрахмы считают,
Мглою нимф голодающих Кнут
Упоил, денно пудры их тают.
Ждет Мефисто ли сумрачный Ад,
Бал и шумен елико, и весел,
Пышны лядвия царских фиад,
Жжет шелка пламень розовых чресел.
И о мраморных локонах фей
Гребни тлятся, и мгла не преходит,
И уста бледных пассий Орфей
Тусклой червной помадой оводит.
Шестнадцатый фрагмент
В книжном тереме Райанон к Мод
С ядом шлет гувернантку, для Фриды
Им надушен платок, чтицы од
Чуть картавят, легки бассариды.
И, вальсируя, стольники дев
Благородных вином соблазняют,
На офортах белых Женевьев
Рисовальщицы снов отемняют.
Ах, еще их шелка золоты
И Патриций одесна мраморность,
И чрез Эт юных тусклые рты
Мел течет во лекифов исчерность.
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
Призраки Эолии
Апокриф пустыни Тартари вполне материален и называется «Космополис архаики». Творенье дивное, венец алмазный словесности может рассматриваться в качестве траурного венка на могиле русской письменной речевой культуры. Пусть этот венок присно не увядает, да и не увянет он. Гипертрофированное внимание в первую очередь столичной публики к феноменальной книге весьма показательно, авангард общества давно испытывает жажду по слову подлинному, а не фальшивому.
Базар современной русской литературы ужасающ и позорен, однако преложить это веселие малограмотной черни явно было некому. Теперь мы хотя бы имеем пример. Художнический подвиг Есепкина оценят время и вечность. Он сумел действительно в адских условиях свершить невозможное, сотворить новую литературную Вселенную и организовать ее не ущербнее мира «Божественной комедии» Алигьери. Но там была традиция, более того, традицию знали Софокл с Еврипидом. За существующие каноны никто старался не заступать, даже великие гении. Есепкин отверг современную лексическую систему, художественную каноничность, развенчал трехвековые традиции и в абсолютной пустыне воздвиг чудовищный и грандиозный замок. Вероятно, готическая компонента есть лишь титул, игра воображения Мастера, внешняя обрамительная рамка: идите-ка внутрь, там все красные и черные комнаты ужаса. Впрочем, в отвержении традиций Есепкиным имеется своя логическая мотивация, он выходит, осознанно выходит из существовавшей координатной системы, т. к. сия не только уронна, а и себя изжила. Русская силлабо-тоника хотя и дала множество шедевров, не стала панацеей от разъедания таковых полотен обычной речевой ржавчиной. Лучшие из лучших, присмотримся, хромали, каждый по своему. Набоков мучился переводом «Онегина» (что за ужасная книга), Анненский терзался тем же Еврипидом. Русская лингвистическая кармичность сжигала всё. Менее иных подвергся ее губительному пламени Пушкин, он большей частью интуитивно избегал системных ловушек – и только. Письмо его столь же несовершенно, сколь и легко (а ведь солнце русской поэзии – наше всё).
Есепкин вылетел в художественный космос по страшной оси, узрел здесь траурное светило и своим упорным зиждительством подвиг народ к лицезрению черного солнца. Солнцестояние в явленном космополисе – величина постоянная, константа вечности. «Космополис архаики» не может не потрясать. Вне традиций и в миражном пространстве воздвигнуто здание-пантеон русской литературной славы, одновременно в оном и музеум гибнущей лексики. Отчего же прихрамывали малые и большие гении (то с ритма сбивались, то в рифмах путались, то смысла не находили в плетении словесном), ведь, вспомним, феномен колченогости эсхатологичен. Хромали и прихрамывали ведущие, сегодня баранам козлищи не потребны, сами идут, блея, за ворота рая иль чистилища, ко овражкам. Парадокс Есепкина и в этом: не имея за собой подпорок генеалогических, он сумел тяжелейшее письмо овеять изяществом всемирного романтизма. Вкруг Ад и чудища его, а длань протягивается Анне, Пушкиным соклеветанной, а все убогие и сирые зовутся в мраморник. Гуляйте, дивитесь на чудо, изучайте музейную пространственность, вспоминайте о ювенильном Ботаническом саде, созерцайте вечную весну. Только еще помните: неслучайно приглашение на мифотравную казнь, траурное солнце в варварской пустыне сжигает миражи, поэтому волк или Пушкин мелькнул – не важно, Словом внове возможно исцеляться и быть во Слове, написанном солеными и мертвыми мраморными чернилами.
Екатерина РЕУТ
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
* Есепкин входит в элитарный круг мировых литераторов, претендующих на получение Нобелевской премии (США, Канада, Швеция, Россия)
Яков Есепкин
Застолья с менинами в пенатах
Третий фрагмент
Лето, лето Господнее, мнят
Четверговки немолчность пенатов,
Льют серебро фурины, звенят,
Всякий полдень июльский гранатов.
Иль еще кольца хлебов и змей
Столы держат и емина пышет
Негой темной, и в злате камей
Триолеты Цитерия пишет.
И ея золотистый наряд
Расточает духи и лишают
Пробок вина музыки, и яд
С миррой нам юродицы мешают.
Восьмой фрагмент
Огнь лозы арамейской темней
Кущ Аида иль феи нисана
Цветь гранатом поят, сад камней
Гоев манит из мглы Ханаана.
И опять к шумным столам зовут
Неб кровителей ныне вакханки,
И с тенями корветы плывут,
И царицы успенные манки.
Виноградом леканы полны,
Сладок ангелей хлеб, где в золотах
Днесь мы виждим их темные сны
И биемся о червных киотах.
Пятнадцатый фрагмент
В гости Аннелиз юных менин
С гувернантками ждать ли, ах, благи
Именитства, золотой лепнин
Сводных замков чаруются маги.
О вуалях фиады к столам
Яства шлют, пребледны их ланиты
И рифмовщики лгут зеркалам,
Яко бьются в кармине пииты.
Иль кармин, иль серебро — одно ж
Уготовано действо, химеры
Юн темнят и со мраморных лож
Черный шелк носят им костюмеры.
Яков Есепкин
Застолья с менинами в пенатах
Третий фрагмент
Лето, лето Господнее, мнят
Четверговки немолчность пенатов,
Льют серебро фурины, звенят,
Всякий полдень июльский гранатов.
Иль еще кольца хлебов и змей
Столы держат и емина пышет
Негой темной, и в злате камей
Триолеты Цитерия пишет.
И ея золотистый наряд
Расточает духи и лишают
Пробок вина музыки, и яд
С миррой нам юродицы мешают.
Восьмой фрагмент
Огнь лозы арамейской темней
Кущ Аида иль феи нисана
Цветь гранатом поят, сад камней
Гоев манит из мглы Ханаана.
И опять к шумным столам зовут
Неб кровителей ныне вакханки,
И с тенями корветы плывут,
И царицы успенные манки.
Виноградом леканы полны,
Сладок ангелей хлеб, где в золотах
Днесь мы виждим их темные сны
И биемся о червных киотах.
Пятнадцатый фрагмент
В гости Аннелиз юных менин
С гувернантками ждать ли, ах, благи
Именитства, золотой лепнин
Сводных замков чаруются маги.
О вуалях фиады к столам
Яства шлют, пребледны их ланиты
И рифмовщики лгут зеркалам,
Яко бьются в кармине пииты.
Иль кармин, иль серебро — одно ж
Уготовано действо, химеры
Юн темнят и со мраморных лож
Черный шелк носят им костюмеры.
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
Вертоград Калипсо
Русская литература обрела мировую вершину. Элитарии от изящной словесности последние десятилетия ожидали некоего чуда, явления литературного мессии. Колокол прозвонил. В Интернете неизвестно откуда появился «Космополис архаики», за считанные дни книга стороннего фантомного автора сделалась предметом ажиотажного внимания. Удивительная для нашего времени художническая пассионарность сочинителя определяется пугающей знаковостью античного по мощи письма. Мистика во всём. Как и откуда могло возникнуть это глобальное тяжеловесное полотно, тем паче на фоне легкословных каверов Пелевина , Сорокина и Кº. История изобилует примерами глухоты современников к гениальным безумцам. Но чудо уже с нами: человечеству навеян «сон золотой». Первая сравнительная параллель- с Данте. «Космополис архаики» столь же полифоничен, имеет ряд внутренних констант. Хотя по объёму он несколько превосходит «Божественную комедию», автору удалось избежать повторов, здесь едва не каждое слово на вес золота. Вероятно, книгу эту будут оценивать грядущие поколения, нам вряд ли стоит стремиться к разгадке феноменальности «Космополиса архаики», слишком велик соблазн упрощения либо остранения (Шкловский) космополисного бездонного пространства, открывающегося по вторичном и последующих прочтениях. До абсолюта доведена степень трагичности, но её шпиль на горней высоте, что априори полагает катарсис. Автор привёл пушкинскую ямбическую рать к солнцу Аустерлица, а на солнечных берегах реки Леты образовались гигантские трагические «гравиры». Пророков мрачность есть единственно возможное условие их явления. Спасительное чтение даровано всем жаждавшим.
Александр МАКСИМОВ
Русская литература обрела мировую вершину. Элитарии от изящной словесности последние десятилетия ожидали некоего чуда, явления литературного мессии. Колокол прозвонил. В Интернете неизвестно откуда появился «Космополис архаики», за считанные дни книга стороннего фантомного автора сделалась предметом ажиотажного внимания. Удивительная для нашего времени художническая пассионарность сочинителя определяется пугающей знаковостью античного по мощи письма. Мистика во всём. Как и откуда могло возникнуть это глобальное тяжеловесное полотно, тем паче на фоне легкословных каверов Пелевина , Сорокина и Кº. История изобилует примерами глухоты современников к гениальным безумцам. Но чудо уже с нами: человечеству навеян «сон золотой». Первая сравнительная параллель- с Данте. «Космополис архаики» столь же полифоничен, имеет ряд внутренних констант. Хотя по объёму он несколько превосходит «Божественную комедию», автору удалось избежать повторов, здесь едва не каждое слово на вес золота. Вероятно, книгу эту будут оценивать грядущие поколения, нам вряд ли стоит стремиться к разгадке феноменальности «Космополиса архаики», слишком велик соблазн упрощения либо остранения (Шкловский) космополисного бездонного пространства, открывающегося по вторичном и последующих прочтениях. До абсолюта доведена степень трагичности, но её шпиль на горней высоте, что априори полагает катарсис. Автор привёл пушкинскую ямбическую рать к солнцу Аустерлица, а на солнечных берегах реки Леты образовались гигантские трагические «гравиры». Пророков мрачность есть единственно возможное условие их явления. Спасительное чтение даровано всем жаждавшим.
Александр МАКСИМОВ
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
* Рекомендуемые книги: «Мраморные сады» (США), «Оратории» (Канада), «Космополис архаики» (Россия)
Яков Есепкин
Застолья с мраморными пассиями
Четвертый фрагмент
Нив гранатовых пламень и хлад
Внемлют столы у Коры-царицы,
Злато плавь, небосумрачный Ад,
Вей аромы свое и корицы.
Иль утихли кимвалы, оне
Век пеяли, а смолкли и немы,
Пассий мраморных в денном ли сне
Златопевцев чаруют поэмы.
Кто хотя неумолчен, ответь,
Яства, хлеб, нощь темнее уголий,
И точится велебная цветь
Из свечниц на мраморник всестолий.
Одиннадцатый фрагмент
Тьмою розовой лона цариц
Упоенных инфантов прельщают,
Злые клоуны светских тигриц
Мнят белье, мел его озлачают.
Белых рамен и персей блюдут
Хлад зерцала, чаруя экспертов,
Балевницы веселые ждут
Вин сухих и асийских десертов.
Шумный маятник времени груб,
Иль очнемся в ротондах Никеи,
Где овалы червленые губ
Юн золотой соводят алкеи.
Двадцатый фрагмент
Чуть грассирует Анхен, слогов
Тайнам внемлют зефирные Эты,
Калипсо у далеких брегов
Сионид восхищают дуэты.
Рифм двоенье иль волн, ах, равно
Ордена чают Саский и ложи,
Пир елико, златое руно
Дивам паче шагреневой кожи.
И тлетворна веселость харит,
И альковницы жалуют готов,
И болезненный тусклый нефрит
Изо ломких сочится киотов.
Яков Есепкин
Застолья с мраморными пассиями
Четвертый фрагмент
Нив гранатовых пламень и хлад
Внемлют столы у Коры-царицы,
Злато плавь, небосумрачный Ад,
Вей аромы свое и корицы.
Иль утихли кимвалы, оне
Век пеяли, а смолкли и немы,
Пассий мраморных в денном ли сне
Златопевцев чаруют поэмы.
Кто хотя неумолчен, ответь,
Яства, хлеб, нощь темнее уголий,
И точится велебная цветь
Из свечниц на мраморник всестолий.
Одиннадцатый фрагмент
Тьмою розовой лона цариц
Упоенных инфантов прельщают,
Злые клоуны светских тигриц
Мнят белье, мел его озлачают.
Белых рамен и персей блюдут
Хлад зерцала, чаруя экспертов,
Балевницы веселые ждут
Вин сухих и асийских десертов.
Шумный маятник времени груб,
Иль очнемся в ротондах Никеи,
Где овалы червленые губ
Юн золотой соводят алкеи.
Двадцатый фрагмент
Чуть грассирует Анхен, слогов
Тайнам внемлют зефирные Эты,
Калипсо у далеких брегов
Сионид восхищают дуэты.
Рифм двоенье иль волн, ах, равно
Ордена чают Саский и ложи,
Пир елико, златое руно
Дивам паче шагреневой кожи.
И тлетворна веселость харит,
И альковницы жалуют готов,
И болезненный тусклый нефрит
Изо ломких сочится киотов.
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
Белый сиреневый шум
Когда литература на глазах становится историей, немного не по себе. Свои место и определение у сущих страстей, трудов праведных. Математики вычисляют, археологи ищут, власти суть власти предержащие и т. д. Редко, крайне редко предметность определенного занятия размывается и туман истории окутывает реальность. Его флеор ожидали позднее, а он дышит и майский воздух пламенит вечной зеленью.
Такое невероятное событие свершилось, это как солнечное затмение в Аиде, солнца там, полагаю, нет, а затмение пугает блистающей короной Ра. Что есть «Космополис архаики»? На вопрос этот ответа нет и искать его бесполезно. Одни не прочтут, другие отвергнут, иные заготовят свою дюжину хрустальных ножей. Если у готической книги существует автор, его фигуру вряд ли можно рассматривать сквозь серую призму эпохи. Полагаю, нет надобности расшифровывать данное допущение. Вспомним лишний раз мировую историю, вспомним историю литературы, вообще искусства. Проблема хора и героя испокон веков экстраполировалась на систему общественных формаций, иерархичность в целом. Герой должен погибнуть, время его оплачет, а устами губителей воспоются глория и дифирамбы. Сущность природы человеческих цивилизационных клише статична, хотя и табуирована, неотвратимо покарание за отступление в Элизеи, надлом рамочных ограничений. Йозефа К. судили на процессе, зарезали, «как собаку», другого юношу бледного приговорили к казни водой, а уж для героя не жаль и удавки. Высокий творец зачастую ощущает приближение своих убийц, чувствует смерти жало. Но кто свидетельствовал, как прекрасный юноша Иуда Христа предал римлянам, того ведь собаки иерусалимские знали, зачем этот поцелуй? В том смысл: никто не выступает свидетелем на кафкианском процессе, ибо грешники все, свои бы камни в овраг сбросить из тяжелых одеяний. Ноmo Фабер молчит, «Камерная музыка» и «Дикий хор» пылятся в сиреневых архивниках, для царей русских и иудейских достаются вретища из красных сундуков.
Сегодня оценивать «Космополис архаики» нельзя, его нужно пережить, полистывая в небольших объемах (это по желанию) то «Кровь», то «Царствия», то «Псалмы». Увеличение дозы лекарственного яда способно убить больного, а больны мы все, один из признаков болезни - патологический страх, боязнь появления истинного Демиурга. Чтобы создать новую, пусть иллюзорную Вселенную, нужно быть Демиургом. Иначе не создается космополис, создаются разве земные царства. Не перенесем явления, уж лучше Его прожечь поцелуем. Затем остаток жизни любоваться с Гумилевым и Нарбутом жертвенным огнем, полыхающим в весеннем Гефсиманском саду. Виват, «Архаика», прощай, «Архаика», мы не апологеты бессмертия.
Мирс АРТИНИН
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
* Художник-нонконформист, создатель эталонного литературного письма, равновеликая фигура всемирного пантеона классических авторов
Яков Есепкин
Застолья с обручниками и гиадами
Первый фрагмент
Темен славский алтарник, одно
Поклонимся хотя Византее,
Град влечет ли, сияет руно,
Отчих маковок нет золотее.
И явимся еще пировать
В августовские денные сады,
И еще станут нас убивать,
Яко мраморных воев, гиады.
А и мертвым не больно, цикут
Чаять суе-- лекифы пустые,
Ан досель из очес их текут
Мгла и цветь на патеры златые.
Пятнадцатый фрагмент
С урожайною нивой, плодов
Золоченых роскошеством хладным
И вольно ли к тенетам садов
Мчаться феям Цереры нещадным.
Темных ангелей поят оне,
Цветью мраморной дев обольщают,
И смеются, и плачут, зане
Ядом тортов богинь угощают.
Иль мы сами в пировьях благих
Отравленны, их лепет внимаем
И всесумрачных гостий нагих
Блеклой вязью речей донимаем.
Двадцать третий фрагмент
Мнят обручники хлеб и вино,
Кто живой, сим еще усладится,
Шелк сугатный, худое ль рядно --
Всё для пира Цилиям сгодится.
Ах, Иосиф небесный, твой брат
Петлю вспел и о чадном кармине
Задохнулся у огненных врат
Царства тьмы на Господнем помине.
Станут бляди елико рыдать,
Набегут изо снов меловницы
И тогда мы претщимся отдать
Вишни им и златые хлебницы.
Яков Есепкин
Застолья с обручниками и гиадами
Первый фрагмент
Темен славский алтарник, одно
Поклонимся хотя Византее,
Град влечет ли, сияет руно,
Отчих маковок нет золотее.
И явимся еще пировать
В августовские денные сады,
И еще станут нас убивать,
Яко мраморных воев, гиады.
А и мертвым не больно, цикут
Чаять суе-- лекифы пустые,
Ан досель из очес их текут
Мгла и цветь на патеры златые.
Пятнадцатый фрагмент
С урожайною нивой, плодов
Золоченых роскошеством хладным
И вольно ли к тенетам садов
Мчаться феям Цереры нещадным.
Темных ангелей поят оне,
Цветью мраморной дев обольщают,
И смеются, и плачут, зане
Ядом тортов богинь угощают.
Иль мы сами в пировьях благих
Отравленны, их лепет внимаем
И всесумрачных гостий нагих
Блеклой вязью речей донимаем.
Двадцать третий фрагмент
Мнят обручники хлеб и вино,
Кто живой, сим еще усладится,
Шелк сугатный, худое ль рядно --
Всё для пира Цилиям сгодится.
Ах, Иосиф небесный, твой брат
Петлю вспел и о чадном кармине
Задохнулся у огненных врат
Царства тьмы на Господнем помине.
Станут бляди елико рыдать,
Набегут изо снов меловницы
И тогда мы претщимся отдать
Вишни им и златые хлебницы.
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
«И волну забывает волна»
За время торжества советского литературного миссионерства читатель приобрел стойкий иммунитет к духовному подлинному слову. Помню, в Публичке приходилось стоять в интеллектуальной очереди за тем же Анненским, единственное издание 50-х постоянно было на руках. Пришли иные времена. Красная вечная строка из художественных раритетов нашей «прекрасной эпохи» теперь не тризнится, вот она - бери, изучай, сравнивай. Колонтитулы книжных изданий вынуждают порою читателей с советским стажем прищуриваться, как бы вопрошая: это реальность, не сон ли?
И даже в этом цветении книжных красок и полутонов я был несказанно поражен интернетовским изданием удивительной книги «Космополис архаики». Если это готика, как заявлено автором, то лучше такая готика, чем иные розовые муары, шифрующие воздушные пустоты. Друг, старинный ценитель антикварных книжных раритетов, показал мне сайт, на котором книга и размещена. Честно говоря, привык читать фолианты в стандартном печатном типаже, однако чтение «Космополиса архаики» столь захватило, что перестал как-то замечать неудобства. Что говорить, книга поразительная. Я люблю поэзию Серебряного века, а здесь она в концентрированной форме преломлена. Мандельштамовская серебристая мышь в углу шуршит, летает готическая пурпурная моль, вообще странный мир создан, странный и реальный одновременно - настолько, насколько реальным может быть литературный космополис.
Замечу, книга удивительно театральна, даже кинематографична. Мне почему-то вспоминается Бергман, хотя, я читал, автора сравнивают с Тарковским. Впрочем, эти режиссеры близки по духу, характерно - одних актеров снимали. А в «Космополисе» более всего поражают картины неземного свойства, описание фантастических реалий. Явно видны творческие реминисценции и аллюзии из Пушкина. Автор, порю внешне «порицая» Александра Сергеевича за легковесность, чувствуется, восхищается им и возводит свой готический замок на поэтическом фундаменте с пушкинским орнаментом. Непостижимым образом в книге сочетаются традиции Золотого и Серебряного веков русской поэзии и современная стилистика, напоминающая рисунком кинематографическую строфику. И здесь же - адские и райские неземные пейзажи, напыщенные фавны, цесарки эдемские, все это в порталах серебряной готики.
Уводит, уводит нас поэт в иные области. «Космополис архаики» не с чем сравнить в современной литературе, да и в несовременной он, скорее, походит на дивным образом сохраненный раритет неизвестных времен.
Рем АЛЕКСАНДРОВИЧ- БУАРЖЕ
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
* Алмазный фонд отечественной литературы — только в интеллектуальном андеграунде, поверх барьеров косной профанационной советскоцентричной книгоиздательской системы
Яков Есепкин
Застолья с обручниками и нимфетками
Четвертый фрагмент
Ныне в каморы феи пиров
Зазывают успенных царевен,
Ждут нимфеток пенаты и кров,
Пунш хмельной из Кесарий и Плевен.
А и сводные хоры легки,
Где внимать шелест царственных теней,
Яко белы убийц рушники
И червлена золота ступеней.
И всенощно химеры бегут
Мимо див с меловыми главами,
И демонам обручники лгут,
Вэль серебря над мертвыми львами.
Девятый фрагмент
Аще хлебы Цереры белы,
В чермных вишнях пенатов ли течность
Ядовитой белены, столы
Предержат ли исцветную млечность.
Иль вакханки о хладе емин
Поднесут нам десерты златые,
И одно ведь, лиется кармин
Хоть со цвети в лекифы пустые.
Будет Господе кущи своя
Обходить — во цитрариях денных
Соглядит, соглядит остия
Роз и флоксов, беленой сведенных.
Одиннадцатый фрагмент
Замок Франца иль Ханский дворец
Озолоты на стенах лелеет,
Хлебы дышат аромой корец,
Яств небесных роскошество тлеет.
Нам Лауры и Эты дают
Знаки тайные, с кровью оловки
Берегут для рифмовников, льют
В кельхи падчериц морок золовки.
Ах, навеки ужель премерцал
Блеск пировий, где сребрится Кая
И во червных окладах зерцал
Мы биемся, небесность алкая.
Яков Есепкин
Застолья с обручниками и нимфетками
Четвертый фрагмент
Ныне в каморы феи пиров
Зазывают успенных царевен,
Ждут нимфеток пенаты и кров,
Пунш хмельной из Кесарий и Плевен.
А и сводные хоры легки,
Где внимать шелест царственных теней,
Яко белы убийц рушники
И червлена золота ступеней.
И всенощно химеры бегут
Мимо див с меловыми главами,
И демонам обручники лгут,
Вэль серебря над мертвыми львами.
Девятый фрагмент
Аще хлебы Цереры белы,
В чермных вишнях пенатов ли течность
Ядовитой белены, столы
Предержат ли исцветную млечность.
Иль вакханки о хладе емин
Поднесут нам десерты златые,
И одно ведь, лиется кармин
Хоть со цвети в лекифы пустые.
Будет Господе кущи своя
Обходить — во цитрариях денных
Соглядит, соглядит остия
Роз и флоксов, беленой сведенных.
Одиннадцатый фрагмент
Замок Франца иль Ханский дворец
Озолоты на стенах лелеет,
Хлебы дышат аромой корец,
Яств небесных роскошество тлеет.
Нам Лауры и Эты дают
Знаки тайные, с кровью оловки
Берегут для рифмовников, льют
В кельхи падчериц морок золовки.
Ах, навеки ужель премерцал
Блеск пировий, где сребрится Кая
И во червных окладах зерцал
Мы биемся, небесность алкая.
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
Кафкианский замок
…Вечная весна стояла в убранном аттическими смарагдами парке, медленно перемещались ломкие силуэты, вот мелькнула тень Командора, а вот, дыша духами и туманами, Незнакомка с Миррелией скользнули в сторону арки широко открытых врат-брамин. Этот парк, где мальчик с лебедем, оба во мраморе, встречали каждое новое утро, был назначен для плачущих тайком и музоизбранных певцов. Сюда, сюда заходил по утрам Слагатель странных трагических канцон. Пробовал он писать гекзаметры, пробовал терцины, перешел на четырехстопный ямб, но вскоре изобрел новое письмо и не пожелал иного. Слагатель (тому есть свидетели) подолгу о чем-то беседовал с Ключиком (Юрием Карловичем) и прихрамывающим Нарбутом, иногда к ним подходили Бабель, Мандельштам и даже Багрицкий.
Всё вероятно так и начиналось. Или завершалось. На создание «Космополиса архаики» ушли многие годы, по свидетельствам, опубликованным в Интернете, начинала слагаться великая готическая сага обвального времени в Ботаническом саду и Том самом парке довольно уютного Города. Здесь всегда было немного интеллигенции, еще меньше знатоков и ценителей поэзии, однако в одной из крупнейших европейских библиотек перманентно «на руках» числились раритеты советской эпохи, в их числе Анненский и Случевский. В «Космополисе архаики», отринувшем существовавшие прежде традиции, все-таки возможно уловить нежный и тонкий аромат поэтического Серебряновечья, хотя, отдаляясь во времени и пространстве от прелестного тихого парка и тонущего в верхних зеленых анфиладах садового шестигранника, великий Слагатель реквиемных архаических фрагментов одномоментно покинул и коридоры русских поэтических академий. Его мовизм другой, не катаевский, готическая антуражность лишь слегка притушила трагический пламень возрожденческого накала.
Эпохальный «Космополис архаики», не имея по сути очевидных семантических, этимологических корней, звучит столь же современно, сколь современно могут звучать Гендель или Гуно. Лингвистическая феноменальность книги заставляет вспомнить тяжеловесное начало русского поэтического восхождения, меж тем Тредиаковскому и Ломоносову не удалось выйти в ноосферу. Есепкин выход совершил, утвердив окончательное доминирование архаического лессировочного письма над легкостью необычайной пушкинской строфики. Муаровая бумага должна бы не выдерживать сего веса, выдерживает ли? Литературный памятник эпохи, по интернетовским сведениям, не издавался, если правдивость подобных сведений подтвердится и не станет оспариваться прикормленным писательским двором, России не избегнуть очередного исторического позора – вершинное произведение уйдет за пределы тартарийские, как уходили ранее гениальные философские и литературные фолианты.
«Космополис архаики» (в чем нет абсолютно никакого сомнения у образованного элитарного авангарда) ждет мировое триумфаторство. Останется Россия в стороне, уйдет с пиршества величия духовного – ее выбор. Благо, в нем народ не принимает участия, новые и новые тысячи благодарных читателей находят в Интернете великие тексты, изучают дивное смертоимно-тяжелое письмо Мастера и ждут. А мальчик с лебедем уж порхнули из шафранового Требника Гения в мир вечной весны, которая случается по Смерти.
Александр ЗЛОБИН
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
* Алмазный фонд отечественной литературы — только в интеллектуальном андеграунде, поверх барьеров астенической сирой макулатурозависимой книгоиздательской системы
Яков Есепкин
Застолья с тенями ангелов и богинь
Седьмой фрагмент
Ночь у замковых фей, шелк сильфид
Вновь порфиров, чудесные дивы
От Эолий и млечных Колхид
Шлют арму, ах, царице, мы живы.
Се, одесно и это вино,
И меловых богинь асфодели,
Кто и лгал, что надмирны давно
И отроки сие, и Адели.
Воск золоты иль тще премерцал,
Хоть виждите о маках столовых,
Как в исчерной остуде зерцал
Бьются тени их платьев меловых.
Шестнадцатый фрагмент
В сени вишни пенатов занесть
Отравленные ангели тщатся,
Гнилью чермной сиих не обвесть,
К нам безумные Парки стучатся.
Ан гиадам темно, золота ль
Эта нощь, яко нас убивают,
Плачет Мод ли, немолвна де Сталь,
А иные одно пировают.
Лит и мучить угодно столам,
Хлеб дарящим скитальцу и вою,
Где по нашим всебледным челам
Цветь со миррой течет огневою.
Двадцатый фрагмент
Во истечные кельхи цедят
Феи Гелы златые рейнвейны,
Се кровители пьют и ядят,
Очеса юных дев темновейны.
Тще и нимфам цветочным пеять,
Юродивые маски сонимут --
И начинут оне вопиять,
Яко мирру и золото имут.
Нем ли угольник тусклых цветниц,
Дев оплачут мраморных калечность,
И Господе о хлебах стольниц
Прелиет им на рамена млечность.
Яков Есепкин
Застолья с тенями ангелов и богинь
Седьмой фрагмент
Ночь у замковых фей, шелк сильфид
Вновь порфиров, чудесные дивы
От Эолий и млечных Колхид
Шлют арму, ах, царице, мы живы.
Се, одесно и это вино,
И меловых богинь асфодели,
Кто и лгал, что надмирны давно
И отроки сие, и Адели.
Воск золоты иль тще премерцал,
Хоть виждите о маках столовых,
Как в исчерной остуде зерцал
Бьются тени их платьев меловых.
Шестнадцатый фрагмент
В сени вишни пенатов занесть
Отравленные ангели тщатся,
Гнилью чермной сиих не обвесть,
К нам безумные Парки стучатся.
Ан гиадам темно, золота ль
Эта нощь, яко нас убивают,
Плачет Мод ли, немолвна де Сталь,
А иные одно пировают.
Лит и мучить угодно столам,
Хлеб дарящим скитальцу и вою,
Где по нашим всебледным челам
Цветь со миррой течет огневою.
Двадцатый фрагмент
Во истечные кельхи цедят
Феи Гелы златые рейнвейны,
Се кровители пьют и ядят,
Очеса юных дев темновейны.
Тще и нимфам цветочным пеять,
Юродивые маски сонимут --
И начинут оне вопиять,
Яко мирру и золото имут.
Нем ли угольник тусклых цветниц,
Дев оплачут мраморных калечность,
И Господе о хлебах стольниц
Прелиет им на рамена млечность.
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
По ту сторону зеркала
Маркес после «Палой листвы» не сомневался в мировом триумфе, но до «Ста лет одиночества» понадобилось идти «своим крестным путём». Прав и Хемингуэй: победитель не получает ничего (в эзотерическом смысле). Кто судьи земные? Быть может, парадоксальность есть трафарет бытийности, а для любого мессии уготованы свой позорный столп и свой крест. Появившийся в Интернете академический в высшей степени литературный монолит «Космополис архаики» за несколько дней собрал нереальную по меркам нашего времени аудиторию - десятки тысяч читателей. И это античная жатва. Если учесть, что мировую паутину посещают преимущественно молодые люди, а книга при всей эпатажности и сенсационности (во всемирную литературу введено новое жанровое определение) академически детерминирована, можно говорить об абсолютной парадоксальности. Почему «Космополис архаики» заблистал в сети и не дошёл до, надо полагать, своего элитного читателя? В сущности, такого вопроса нет, объяснение соотносится с тезами формальной логики. Апология великой книги впереди, пока у неё великая судьба. Д. Лондон устами Мартина Идена пророчил: если даже немногие слова принимает печатный станок - здесь что-то не так. Действительно, каков современный издательский «контент»? Тут, по определению того же Лондона, обретаются литературные неудачники. Это в лучшем случае. «Ардис» и Кº были бы закрыты для Бродского, когда б не изгнание. Перст избранничества и избирательность великой судьбы довлеют над автором «Космополиса». Критике и современникам «комильфо» ясно, что подобную книгу написать сейчас невозможно, времена колоссов антики минули. Вероятно, создатель готической саги ошибся эпохой, да и существует ли он реально? Не иначе как в шутку предложив издательствам «Песнь песней», он отошёл в тень олив. Берите, кто возалкал. Ажиотаж вокруг «Космополиса архаики» нарастает. А что издатели? На второй день после смерти Солженицына глава «Имки-пресс» г-н Струве с неподобающей весёлостью вещал о пятой пресс-конференции за день, экая слава. Русскоязычные издательства за рубежами России - отдельная печаль, функционируют себе некие кооперативы надомников. Да что и взять с них, если российские коллеги давно учат паразитированию на сомнительной классике и брендовых «макулатурных эпопеях» (Иосиф Александрович), удивляя безграмотностью книжных текстур в глянце. Действительно великий литературный памятник эпохи упадка, создавший новый тезаурис торжественности и скорби, белыми розами и золотыми ветвями украшают «молодые львы».
Лидия ГОРЕНКО
Маркес после «Палой листвы» не сомневался в мировом триумфе, но до «Ста лет одиночества» понадобилось идти «своим крестным путём». Прав и Хемингуэй: победитель не получает ничего (в эзотерическом смысле). Кто судьи земные? Быть может, парадоксальность есть трафарет бытийности, а для любого мессии уготованы свой позорный столп и свой крест. Появившийся в Интернете академический в высшей степени литературный монолит «Космополис архаики» за несколько дней собрал нереальную по меркам нашего времени аудиторию - десятки тысяч читателей. И это античная жатва. Если учесть, что мировую паутину посещают преимущественно молодые люди, а книга при всей эпатажности и сенсационности (во всемирную литературу введено новое жанровое определение) академически детерминирована, можно говорить об абсолютной парадоксальности. Почему «Космополис архаики» заблистал в сети и не дошёл до, надо полагать, своего элитного читателя? В сущности, такого вопроса нет, объяснение соотносится с тезами формальной логики. Апология великой книги впереди, пока у неё великая судьба. Д. Лондон устами Мартина Идена пророчил: если даже немногие слова принимает печатный станок - здесь что-то не так. Действительно, каков современный издательский «контент»? Тут, по определению того же Лондона, обретаются литературные неудачники. Это в лучшем случае. «Ардис» и Кº были бы закрыты для Бродского, когда б не изгнание. Перст избранничества и избирательность великой судьбы довлеют над автором «Космополиса». Критике и современникам «комильфо» ясно, что подобную книгу написать сейчас невозможно, времена колоссов антики минули. Вероятно, создатель готической саги ошибся эпохой, да и существует ли он реально? Не иначе как в шутку предложив издательствам «Песнь песней», он отошёл в тень олив. Берите, кто возалкал. Ажиотаж вокруг «Космополиса архаики» нарастает. А что издатели? На второй день после смерти Солженицына глава «Имки-пресс» г-н Струве с неподобающей весёлостью вещал о пятой пресс-конференции за день, экая слава. Русскоязычные издательства за рубежами России - отдельная печаль, функционируют себе некие кооперативы надомников. Да что и взять с них, если российские коллеги давно учат паразитированию на сомнительной классике и брендовых «макулатурных эпопеях» (Иосиф Александрович), удивляя безграмотностью книжных текстур в глянце. Действительно великий литературный памятник эпохи упадка, создавший новый тезаурис торжественности и скорби, белыми розами и золотыми ветвями украшают «молодые львы».
Лидия ГОРЕНКО
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
* Культовый реформатор литературного языка и теоретической поэтики, мировая легенда русского художественного андеграунда
Яков Есепкин
Застолья с тенями балевниц и владык
Пятый фрагмент
Пировые Фаенны златят
Свеч обрамники дивные, к винам
Яства носят фиады, им льстят
Нимфы снов, локны душат менинам.
Ах, жемчужных арома духов
Нас, Белькампо, с ума и сводила,
Что пиитам отрава стихов,
Кора тще ядом сих изводила.
Но остался гранатовый цвет
В маке хлебов, кадящих тлетворность,
И на раменах Летий и Эт
Блещет ядного воска узорность.
Четырнадцатый фрагмент
Хлебов маковых, емин и вин
Пировые не держат стольницы,
Шлют владыки пустых домовин
В ночь гостей, их сребрят балевницы,
.
Сонмы фей и гадалок, шутов,
Дщерей царских с менинами вместе
Хладность пьют, изо мраморных ртов
Льется яд, тесно княжеской сьесте.
Аваддон ли мирволит сему
Балу, мы ль и хмелеем от ядов,
Презлатясь, где во млечную тьму
Злать сбегает по черни окладов.
Семнадцатый фрагмент
Кая ль, мраморных яств госпожа,
Беатрис ли, рабыня шелковий,
Чают бледных фиад, миража
Нощных див паче утренник вдовий.
Ах, в шкатулках старлеток нефрит,
Малахитовый огнь, хлад алмазный,
Мод и Саский хурмою дарит
Пир юнон, цвет лияше образный.
Се хурма золотая, от сна ль
Вновь очнулись кримозницы Лота
И точится на битый хрусталь
Черных вишен жемчужная слота.
Яков Есепкин
Застолья с тенями балевниц и владык
Пятый фрагмент
Пировые Фаенны златят
Свеч обрамники дивные, к винам
Яства носят фиады, им льстят
Нимфы снов, локны душат менинам.
Ах, жемчужных арома духов
Нас, Белькампо, с ума и сводила,
Что пиитам отрава стихов,
Кора тще ядом сих изводила.
Но остался гранатовый цвет
В маке хлебов, кадящих тлетворность,
И на раменах Летий и Эт
Блещет ядного воска узорность.
Четырнадцатый фрагмент
Хлебов маковых, емин и вин
Пировые не держат стольницы,
Шлют владыки пустых домовин
В ночь гостей, их сребрят балевницы,
.
Сонмы фей и гадалок, шутов,
Дщерей царских с менинами вместе
Хладность пьют, изо мраморных ртов
Льется яд, тесно княжеской сьесте.
Аваддон ли мирволит сему
Балу, мы ль и хмелеем от ядов,
Презлатясь, где во млечную тьму
Злать сбегает по черни окладов.
Семнадцатый фрагмент
Кая ль, мраморных яств госпожа,
Беатрис ли, рабыня шелковий,
Чают бледных фиад, миража
Нощных див паче утренник вдовий.
Ах, в шкатулках старлеток нефрит,
Малахитовый огнь, хлад алмазный,
Мод и Саский хурмою дарит
Пир юнон, цвет лияше образный.
Се хурма золотая, от сна ль
Вновь очнулись кримозницы Лота
И точится на битый хрусталь
Черных вишен жемчужная слота.
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
Алмазный пепел Эдема
Едва появившись в Интернете, готический «Космополис архаики» стал заноситься литературными гурманами в музейное пространство духовных раритетов. Между тем автор делающегося культовым произведения мало кому известен. Он - абсолютно закрытая персона. Из потока газетно-журнальных публикаций, взахлеб повествовавших о появлении гениального художника в 2000-2002 годах, явствует, что великий поэт некоторое время тому выходил из андеграунда, покидал башню из слоновой кости. Его самиздатовский сборник «Готика в подземке» восторженно приветствовал полумифический Арсений Тарковский. Представители современной литературной элиты воспринимали автора, введшего в мировую литературу новое жанровое определение, с неизменным пиететом. Однако певец постмодернизма и реаниматор Серебряного века был вытеснен из современной художественной агностики, его культовость определилась в социумном подпольном тупике. Когда на рубеже столетий редакторы литературных журналов в буквальном смысле выпросили у родоначальника готической поэтики несколько текстов и опубликовали их, творческая среда взорвалась: иначе как гением масштаба корифеев антики и ренессанса «архивиста» не называли. Сегодня исполинская фигура мистика-минималиста и магистра горней литературы вызывает бурный интерес в связи с давно ожидаемой знатоками публикацией его главного творения - «Космополиса архаики». Поэта–невидимку сравнивают то с Гомером, то с Данте. Естественно, любое сравнение весьма условно. Формальная очевидность: книга подобного уровня реабилитирует наше время протолитературного глянца. С момента обнародования «Космополиса архаики» можно говорить о брутальном демонтаже современных гламурных конструкций на литературном поле. «Космополис архаики» обретает статусность духовного символа эпохи, его конический пылающий призрак возносится над пейзажами художественного упадничества на манер дантовского чудесного собора и открывает перед потрясенным читателем девять кругов нового ада.
Юлия ТАУБЕРГ
Едва появившись в Интернете, готический «Космополис архаики» стал заноситься литературными гурманами в музейное пространство духовных раритетов. Между тем автор делающегося культовым произведения мало кому известен. Он - абсолютно закрытая персона. Из потока газетно-журнальных публикаций, взахлеб повествовавших о появлении гениального художника в 2000-2002 годах, явствует, что великий поэт некоторое время тому выходил из андеграунда, покидал башню из слоновой кости. Его самиздатовский сборник «Готика в подземке» восторженно приветствовал полумифический Арсений Тарковский. Представители современной литературной элиты воспринимали автора, введшего в мировую литературу новое жанровое определение, с неизменным пиететом. Однако певец постмодернизма и реаниматор Серебряного века был вытеснен из современной художественной агностики, его культовость определилась в социумном подпольном тупике. Когда на рубеже столетий редакторы литературных журналов в буквальном смысле выпросили у родоначальника готической поэтики несколько текстов и опубликовали их, творческая среда взорвалась: иначе как гением масштаба корифеев антики и ренессанса «архивиста» не называли. Сегодня исполинская фигура мистика-минималиста и магистра горней литературы вызывает бурный интерес в связи с давно ожидаемой знатоками публикацией его главного творения - «Космополиса архаики». Поэта–невидимку сравнивают то с Гомером, то с Данте. Естественно, любое сравнение весьма условно. Формальная очевидность: книга подобного уровня реабилитирует наше время протолитературного глянца. С момента обнародования «Космополиса архаики» можно говорить о брутальном демонтаже современных гламурных конструкций на литературном поле. «Космополис архаики» обретает статусность духовного символа эпохи, его конический пылающий призрак возносится над пейзажами художественного упадничества на манер дантовского чудесного собора и открывает перед потрясенным читателем девять кругов нового ада.
Юлия ТАУБЕРГ
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
* Алмазный фонд отечественной литературы — только в интеллектуальном андеграунде, поверх барьеров маргинальной ультраблеклой никчёмной книгоиздательской систем
Яков Есепкин
Застолья с тенями в Колоне
Седьмой фрагмент
Иль еще бассариды милы
С нами, к званым гостям благосклонны,
Пир елико, внимают хвалы
Князей ночи алмазные донны.
Мел течет по ланитам Гекуб,
Чудны пламена садов моравских,
Рисовальщики лядвий и губ
Мглу цедят из горлачиков славских.
Время жалобить черных шутов
И о царственных тлесть меловницах,
И, лиясь изо бледных их ртов,
Яд на гребневых тает божницах.
Девятнадцатый фрагмент
Холод замковых башен, обсид
Темный мрамор княгиням угоден,
О червленом атраменте Сид,
Эдды рвущийся шелк новомоден.
Это феи ночные летят
К пированиям благостных теней,
Черноспелые вишни хотят
Разбросать по золоте ступеней.
Хлеб пиита ль в одесной руце
Сжег пурпурный и юны бледнеют,
И у Фрэнсиса в тайном ларце
Береники власа пламенеют.
Двадцать второй фрагмент
Крови шелесту внемлет Колон,
Темен лик на холсте полотенца,
За Бореем спешит Аквилон
Пыл хладить рыжекудрого Ленца.
Что и юным фиадам слепцов
Баловать, аще многая лета
Не для них, со ярких изразцов
Льется тусклый путрамент оцвета.
Красносельский Француз ли нам шлет
Метку черную, тлея о вэли
Гробовой и химер нощный лет
Презерцая в очах Изабели.
Яков Есепкин
Застолья с тенями в Колоне
Седьмой фрагмент
Иль еще бассариды милы
С нами, к званым гостям благосклонны,
Пир елико, внимают хвалы
Князей ночи алмазные донны.
Мел течет по ланитам Гекуб,
Чудны пламена садов моравских,
Рисовальщики лядвий и губ
Мглу цедят из горлачиков славских.
Время жалобить черных шутов
И о царственных тлесть меловницах,
И, лиясь изо бледных их ртов,
Яд на гребневых тает божницах.
Девятнадцатый фрагмент
Холод замковых башен, обсид
Темный мрамор княгиням угоден,
О червленом атраменте Сид,
Эдды рвущийся шелк новомоден.
Это феи ночные летят
К пированиям благостных теней,
Черноспелые вишни хотят
Разбросать по золоте ступеней.
Хлеб пиита ль в одесной руце
Сжег пурпурный и юны бледнеют,
И у Фрэнсиса в тайном ларце
Береники власа пламенеют.
Двадцать второй фрагмент
Крови шелесту внемлет Колон,
Темен лик на холсте полотенца,
За Бореем спешит Аквилон
Пыл хладить рыжекудрого Ленца.
Что и юным фиадам слепцов
Баловать, аще многая лета
Не для них, со ярких изразцов
Льется тусклый путрамент оцвета.
Красносельский Француз ли нам шлет
Метку черную, тлея о вэли
Гробовой и химер нощный лет
Презерцая в очах Изабели.
Re: Яков Есепкин Готическая поэзия
Застолья с химерами Белькампо
«Слова, слова, слова». Прав ли Гамлет, быть может, лукавил? Действительно, тайный смысл и значение слова неясны даже великим. Слово спасает, от слов погибают. «Кивот» Бродского равенствует божнице, хотя и орфографически неверен. Наказать презреньем безмолвствия столь же убийственно, сколь неотвратимо. Если взглянуть на «Космополис архаики» под этим углом зрения, более понятной будет знаковая символика мрачного и холодного словаря этой феноменальной книги. Похоже автор в основном безмолвствует, цезуры в тексте значимее самих слов. Хотя космополисный словарь существенным образом обогащает современную русскую лексику. «Баловство эта речь, от которой мы смертны». Из «Архаики». Явно видна скорбная улыбка писателя, но символизирует она не скорбное бесчувствие, как у Сокурова, скорее наоборот, скрывает раны, с жизнью несовместные, которые при очередном воздействии среды приведут к летальному исходу. Вообще «Космополис архаики» возможно охарактеризовать как необратимый исход, вечное бегство: из мира ирреального в действительность и обратно, суть в том, что нигде нет места, свободного от мрака и тени гологофской. Встань и иди, и тебя предадут, все и везде, ибо кто не предаст, сам погибнет. Мрачная обусловленность, но уж по крайней мере нет в ней лжи. Парадоксальность книги в её сквозном катарсизме, слово лечит «от обратного». То есть ужасающие адские картины, воспринимаемые со стороны, дают читателю очищение, надежду. Поэтому: не остави надежду всяк сюда входящий. Сложновато экстраполировать, к примеру, юнговскую психологическую типажность на литературное пространство, но экстраполируя, можно получить некий (а-ля Фрейд) портрет автора «Космополиса», частично приближенной к реальности. Это молчащий Златоуст. Мы не знаем, что он хотел сказать в действительности. Безмолвствующий словно предупреждает: живым нельзя находиться рядом с оборотнями долго, живые пострадают. Хемингуэй, поставивший на себе огненный крест-отточие, сказал нечто вроде - сиди и жди, и тебя убьют. Автор «Космополиса» оставляет смиренно сидящим пусть и иллюзорную надежду. Сидите, речет он заложникам времен с ледяными сердцами, и спасетесь моим словом. Мистерия космополиса весьма музыкальна, точнее - вся музыка. Отсюда архаические триптихи, этюды, опусы, фрагменты и т. д. Рихард Вагнер опоздал, кто-нибудь успеет со своими нибелунгами. Пока же «Космополис архаики» виртуально украшает бесконечный ряд арт-музейных экспонатов, где-то поблизости с золотообрезным его фолиантом сверкают под сенью случайного крова «Сумерки», «Бегущая с волками», «Город», звучит «Голубой октябрь», либо Шуберта в саду играют, а в венецианское окно кафкианского замка смотрит вечность. Осень forever в ледяных сердцах, а поэт её типажирует, создавая терпкую пьянящую ауру веселья пред Адом. Мировая скорбность и надмирная мистика просто художественный инструментарий, нисходишь в ад - веселись. По описал один из таких уголков в «Бочонке амонтильядо», автор «Космополиса» добавляет вину действительно адской крепости, рекомендуя нам к питию ещё и пьянящее наркотическое чтение на весёлом вневременном пире Чумы.
Владимир МАКСУДОВ
«Слова, слова, слова». Прав ли Гамлет, быть может, лукавил? Действительно, тайный смысл и значение слова неясны даже великим. Слово спасает, от слов погибают. «Кивот» Бродского равенствует божнице, хотя и орфографически неверен. Наказать презреньем безмолвствия столь же убийственно, сколь неотвратимо. Если взглянуть на «Космополис архаики» под этим углом зрения, более понятной будет знаковая символика мрачного и холодного словаря этой феноменальной книги. Похоже автор в основном безмолвствует, цезуры в тексте значимее самих слов. Хотя космополисный словарь существенным образом обогащает современную русскую лексику. «Баловство эта речь, от которой мы смертны». Из «Архаики». Явно видна скорбная улыбка писателя, но символизирует она не скорбное бесчувствие, как у Сокурова, скорее наоборот, скрывает раны, с жизнью несовместные, которые при очередном воздействии среды приведут к летальному исходу. Вообще «Космополис архаики» возможно охарактеризовать как необратимый исход, вечное бегство: из мира ирреального в действительность и обратно, суть в том, что нигде нет места, свободного от мрака и тени гологофской. Встань и иди, и тебя предадут, все и везде, ибо кто не предаст, сам погибнет. Мрачная обусловленность, но уж по крайней мере нет в ней лжи. Парадоксальность книги в её сквозном катарсизме, слово лечит «от обратного». То есть ужасающие адские картины, воспринимаемые со стороны, дают читателю очищение, надежду. Поэтому: не остави надежду всяк сюда входящий. Сложновато экстраполировать, к примеру, юнговскую психологическую типажность на литературное пространство, но экстраполируя, можно получить некий (а-ля Фрейд) портрет автора «Космополиса», частично приближенной к реальности. Это молчащий Златоуст. Мы не знаем, что он хотел сказать в действительности. Безмолвствующий словно предупреждает: живым нельзя находиться рядом с оборотнями долго, живые пострадают. Хемингуэй, поставивший на себе огненный крест-отточие, сказал нечто вроде - сиди и жди, и тебя убьют. Автор «Космополиса» оставляет смиренно сидящим пусть и иллюзорную надежду. Сидите, речет он заложникам времен с ледяными сердцами, и спасетесь моим словом. Мистерия космополиса весьма музыкальна, точнее - вся музыка. Отсюда архаические триптихи, этюды, опусы, фрагменты и т. д. Рихард Вагнер опоздал, кто-нибудь успеет со своими нибелунгами. Пока же «Космополис архаики» виртуально украшает бесконечный ряд арт-музейных экспонатов, где-то поблизости с золотообрезным его фолиантом сверкают под сенью случайного крова «Сумерки», «Бегущая с волками», «Город», звучит «Голубой октябрь», либо Шуберта в саду играют, а в венецианское окно кафкианского замка смотрит вечность. Осень forever в ледяных сердцах, а поэт её типажирует, создавая терпкую пьянящую ауру веселья пред Адом. Мировая скорбность и надмирная мистика просто художественный инструментарий, нисходишь в ад - веселись. По описал один из таких уголков в «Бочонке амонтильядо», автор «Космополиса» добавляет вину действительно адской крепости, рекомендуя нам к питию ещё и пьянящее наркотическое чтение на весёлом вневременном пире Чумы.
Владимир МАКСУДОВ